Путешествия, приключения и превращения Новогодней ёлки

Первые страницы истории

          Традиция отмечать Новый год ёлкой, подарками, с Дедом Морозом, Снегурочкой и другими сказочными персонажами существует сравнительно недавно, однако об истоках её возникновения знает далеко не каждый.

          Выбор для «новогоднего древа» именно ели был обусловлен тем, что дерево это вечнозелёное и на момент проведения в Европе праздника Рождества оно сохраняет свой бодрый зелёный вид. Праздник Рождества Христова является главным в западно-христианской традиции и знаменует собою астрономический поворот солнца на лето, почти совпадая с нашим праздником зимнего солнцестояния. Поэтому, кроме чисто утилитарной функции, вечнозелёная ель получила ещё и символическое значение вечной жизни, круговорота лет.

          Обычай ставить на новый год ель – германский, а не кельтский.  Это и не удивительно – у кельтов процветал культ дуба как древа силы, крепости, долговечности и могущества.

          Самым ранним свидетельством о начале употребления на новый год именно ёлки является запись 1521 г. из эльзасского города Селесты, где власти города поручили местному леснику срубить и доставить в город на Рождество ёлку подходящего размера. Интересно, что обычай устанавливать в домах на Новый год ёлку так быстро распространялся в Германии в эпоху Реформации, что уже в 1555 г. власти того же города вынуждены были предусмотреть особый штраф для самовольных порубщиков леса. Историки связывают это именно с Реформацией, когда примерно в эти же годы Мартин Лютер санкционировал «светскую» программу празднования Рождества, до той поры заключавшегося в основном в церковных и домашних молитвах и крестных ходах. Народ тотчас же припомнил старый языческий обычай (видимо, никогда до конца и не забывавшийся) и направился в окрестные леса за ёлками.

          Следующее не легендарное свидетельство относится к 1605 г., когда один путешественник проходил на Новый год через Страсбург и заметил в домах тамошних жителей украшенные ёлки. Такого обычая на его родине не было, поэтому он удивился и как курьёз занёс это обстоятельство в свой путевой дневник, который со временем был опубликован. Из Страсбурга этот милый обычай стал распространяться на другие рейнские города. Есть свидетельства  о том, что в середине XVII века в Саксонии на Новый год дома украшались большими еловыми лапами с прикреплёнными к ним зажжёнными свечами. Вероятно, эта традиция как-то связана с обычаем украшать церкви в преддверии крупных религиозных праздников – летом цветами, а зимой ёлками. Одним словом, к XVIII в. обычай устанавливать и украшать новогодне-рождественскую ёлку распространяется по всей Германии.

          Первую ёлку в Вене устроила в 1817 году семья художника Альта; на следующий Новый Год новой моде последовал император Франц. Немалую роль в распространении ёлочных торжеств в Австрии сыграли актёры императорского венского театра, многие из которых были уроженцами Германии. Аристократии оставалось лишь подражать своему обожаемому монарху и его придворным лицедеям. 

          В первой половине XIX в. немцы-эмигранты начинают продвигать ёлочную традицию  в свои новые Отечества: в конце XVIII в. она была занесена в Швецию, в 1800 г. – в Данию, в середине XIX в. – в Бельгию и Нидерланды. В Париже первая ёлка была воздвигнута в 1840 г., причём инициатором подобного устроения празднества стала герцогиня Елена Орлеанская, невестка короля, немка и лютеранка – а в Англии украшенная ёлка появилась в 1841 г. благодаря мужу королевы Виктории принцу Альберту Саксен-Кобургскому. Так как обычай этот, благодаря династическим бракам, начал распространяться с самого высокого уровня, законопослушным верноподданным оставалось лишь подражать тому, чему их учили монархи. Необходимо отметить, что в каждой из европейских стран, немецкая, по сути, традиция, устанавливать новогоднюю ёлку сочеталась с местными рождественскими обычаями (украшать дом листочками и ягодами плюща, жарить гусей и поросят и пр.). В 1840-е годы немцы перенесли обычай рождественской ёлки и в Соединённые Штаты.         

          Средние классы Франции почти три десятилетия противились новой моде украшать ёлку. Как-то ни странно, во многом её распространению в буржуазных кругах способствовала франко-прусская война 1870 года. Немецкие оккупанты, где могли, устраивали ёлки – это понравилось. Переносу рождественского обычая в скандинавские страны очень активно содействовал знаменитый датский писатель-сказочник Ганс Христиан Андерсен. Он часто использовал ёлочно-рождественские сюжеты в своих грустных историях, и немало поспособствовал тому, что этот красивый обычай привился в Копенгагене.

          Когда ёлка продвинулась в Новый Свет и в Южное полушарие, колонистам пришлось пользоваться суррогатами: в Бразилии, например, араукариями; в Мексике - крупными древовидными кактусами; в полярной канадской тундре рождественское дерево сооружали из воткнутой в снег лыжной палки, на которую навешивались куски старых обручей, долженствующие изображать воображаемые ветки. 

          У нас в России до XVIII века ёлка ассоциировалась не столько с Новым годом, сколько с пьянкой в кабаке. По неписаному закону, в стране с преимущественно неграмотным населением, вместо вывески над известными питейными заведениями вывешивали крупную ветку ёлки – чтобы, скажем, приезжие, сразу знали, куда в случае чего выруливать. Около кабаков на больших дорогах сажали живые ёлки, либо ставили срубленные. В «Истории села Горюхина» А.С.Пушкин, например, пишет о «древнем общественном здании, украшенном ёлкою и изображением двуглавого орла» – современники поэта, в отличие от нас, прекрасно понимали, о каком заведении идёт речь. «У двери скрипучей красуется ёлка, за дверью той речи не знают умолка» – начинает стихотворение 1848 года о кабаке поэт М.Л. Михайлов. По мере распространения народного образования и грамотности «ёлочные» вывески стали заменять на писанные.

          Первыми, в России поставившими у себя дома рождественское дерево были, конечно же, петербургские немцы. А.Бестужев-Марлинский в повести 1831 г. «Испытание» указывает: «У немцев, составляющих едва ли не треть петербургского населения, канун Рождества есть детский праздник. На столе, в углу залы, возвышается деревцо… Наконец наступает вожделенный час вечера – всё семейство собирается вместе. Глава оного торжества срывает покрывало, и глазам восхищённых детей предстаёт «рождественское деревцо» в полном величии…». Русские в эпоху Пушкина и Лермонтова тоже отмечали Новый год, законодательно введённый Петром Великим в 1699 г., но обходились как-то без ёлок – журналы того времени детально описывали балы и маскарады, увеселения и фейерверки, танцы и театральные премьеры. Первое упоминание о ёлке на Руси мы встречаем в «Северной пчеле» за 23 декабря 1839 года. Там сказано, что в столице в продажу поступили «прелестно изубранные и изукрашенные фонариками, гирляндами, венками»  ёлки.  23 декабря следующего 1840 года та же газета указывала, что «мы переняли у добрых немцев детский праздник в канун праздника Рождества… Деревцо, освещённое фонариками или свечками, увешанное конфетками, плодами, игрушками, книгами составляет отраду детей, которым прежде уже говорено было, что за хорошее поведение и прилежание в праздник появится внезапное награждение…». В самом конце 1830-х годов, по свидетельству С.Ауслендера, ёлку в Зимнем дворце устраивает и император Николай Первый. В 1846 г. издательница А.М.Дараган, выпуская учебную книжку для чтения в младших классах, уже находит нужным назвать её «Ёлка. Подарок на Рождество». А поскольку обычай ёлки, особенно в провинции, был в новинку, женщина эта считает нужным на страницах хрестоматии изложить своё понимание его значения: «В праздник Рождества Христова умным, добрым, послушным детям дарят ёлку. На ёлку вешают конфеты, груши, яблоки, золочёные орехи, пряники и дарят всё это добрым детям. Кругом ёлки будут гореть свечки голубые, красные, зелёные и белые. Под ёлкой на большом столе, накрытом белой скатертью, будут лежать разные игрушки… Прилежным детям, которые любят читать, подарят книгу с разными картинами». Обратите внимание, никакого ещё Деда Мороза – все подарки, как в «Щелкунчике» Гофмана, исходят исключительно от родителей.

Где ёлка, там и подарки – правда?

          Историки культуры установили, что если традиция рождественско-новогодней ёлки по происхождению немецкая, то дарить на новый год друг другу подарки первыми начали французы. Произошло это, где-то в эпоху «короля-солнца», в эпоху «Трёх мушкетёров». Поначалу традиция делать друг другу подарки на Новый год пошла из аристократических семей. Так, в начале XVIII века герцог Орлеанский – второй после короля богатей Франции – подарил однажды своей дочери, герцогине Беррийской, группу мейссенских фарфоровых статуэток стоимостью в 800.000 ливров (первый европейский фарфор стоил страшно дорого).

          В 1830-х годы французских танцовщиц на Новый Год могли одарить коробкой конфет, где каждая сладость по отдельности была завёрнута в новенькую хрустящую купюр. Среди “золотой молодёжи” вошло в моду дарить молодым женщинам букеты из драгоценных камней. Модным подарком среди утончённой парижской интеллигенции был новенький раззолоченный экипаж, запряжённый лошадьми одной масти: обычно его подавали к подъезду того, кому предназначался подарок – как раз к началу обязательных в среде знати взаимных праздничных визитов.

          После завоевания Францией Алжира в 1830 году начинается мода на подарки в бедуинском стиле: сахарные глыбы в виде мавританских голов, засахаренные цветы в корзинах. Расхожим подарком, среди людей не столь обеспеченных, обычно были коробки с модными перчатками, корзиночки с духами, бронзовые каминные статуэтки, искусные вышивки или тканые работы, изящные чернильницы, украшения для столов, фарфоровые цветы (их ставили у каминов), меховые изделия.

          Классическим парижским подарком образца 1840-х была игрушка “Ноев ковчег”: ящичек в виде корабля, в который вкладывалось около сотни пар фигурок различных зверушек: надо было их выудить из кучи и расставить в определённом порядке. Некоторое время эта забава развлекала даже молодых девушек и женщин (пока их благоверные резались в карты и играли на бильярдах); такие ковчеги ставились в центре наряженных зал. И, естественно, лучшим подарком молодым особам до 20 лет во все времена считались роскошно наряженные куклы – из числа тех, которыми больше любовались, чем играли. После перенесения в 1840 году праха Наполеона со Святой Елены в Пантеон весь Париж, как по команде, принялся обмениваться бронзовыми бюстиками опального императора: потом их начали искать уже коллекционеры.

          Обычай наряжать ёлку и раскладывать под ней подарки оказался настолько броским, что буквально через несколько лет после его появления в России – в середине 1840-х гг. – в Петербурге начинается настоящий ёлочный ажиотаж. «В Петербурге все помешаны на ёлках, - писал по этому поводу писатель И.И.Панаев, - «начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают ёлки в рождественские вечера. Без ёлки теперь и существовать нельзя. Что за праздник, коли не было ёлки ?».

          Существенную роль в популяризации ёлочного праздника сыграла коммерция. Начиная с середины 1830-х гг. известные кондитерские Петербурга (Беранже и Вольфа, Доминика, Излера) организуют по немецкому пошибу продажу уже украшенных роскошными кондитерскими изделиями ёлок, с теми самыми сахарными куколками – модной новинкой тех лет, которая так удивляет читателей «Щелкунчика». На самом деле, куколок этих формовали из особого вида загустевшей патоки – ими можно было играть, но при желании и съесть, правда, загустевшая патока вязла в зубах, и в целом это было невкусно. Тогда же на поток кустарями было поставлено изготовление ёлочных игрушек – картонажей, две «створки» которых печатались отдельно, а затем склеивались с ниточкой для подвешивания между ними. К концу 1840-х торговля ёлками разделилась надвое – для богатеев по 20 рублей ассигнациями за штуку в дорогих, как бы мы теперь сказали, бутиках, и для бедняков у Гостиного двора, куда ёлки из окрестных гатчинских и чухонских лесов в изобилии навозили местные крестьяне. О таком стихийном ёлочном рынке для бедных упоминает Д.В.Григорович в повести 1855 г. «Зимний вечер». В самом конце 1840-х гг. у одного из столичных богачей появилась и первая в России не осыпающаяся, искусственная ёлка, прослывшая особым писком моды.

          В 1840-50-е годы традиция ёлочного праздника из столицы начинает распространяться по провинции. Например, Я. Полонский пишет, что в Рязань она была занесена «смолянками» – выпускницами Смольного института. С иронией пишет в начале 1850-х годов о том, что «чиновники считали непременной обязанностью купить на базаре ёлку» М.Е.Салтыков-Щедрин, описывая свой быт в вятской ссылке.

С чего начинается ёлочка ?

          К ёлке в помещичьем доме начинали готовиться загодя – готовили игрушки, выбирали на месте в лесу ёлку на сруб, транспортировали её в усадьбу на мужицких санях, привозили из города гостинцы, лепили фонарики и пр. На праздник приглашали детей сельского учителя, попа, соседних помещиков – а иногда, для массовости – и ребятишек из деревни, как это было в «Детстве Никиты» Л. Толстого. Упоминаниями о шумных ёлочных забавах пестрят дошедшие до наших дней мемуары той поры.

          В первые десятилетия своего бытования в России ёлка считалась – по немецкому образцу – детским праздником и предназначалась в основном детям, причём её проведение напрямую увязывалось с заслугами, учебными успехами и послушанием детишек. Готовилась она обычно взрослыми членами семьи втайне от младших, которым, впрочем, у умных родителей не запрещалось подсматривать в щёлку. Выросшие писателями детки той поры многократно вспоминали, какой трепетной радостью наполняло их маленькие сердца ожидание Рождества, когда проблемой было дожить до вечера, а часы, казалось, тянулись вечно. Как вспоминает Анастасия Цветаева, взрослые прятали от малышей ёлку с такой же страстью, с какой дети мечтали её увидеть. Когда в сочельник ёлку «убирали», двери зала торжественно запирались, и дети оставались практически одни в большом барском доме. Это не считая подарков, которые также от детей сохранялись в большом секрете.

          Наконец по звонку двери зала открывались, взрослые собирались шпалерами у входа – и детишек подпускали к ёлке. Традицией положено было прыгать и скакать вокруг неё, изображая бурное веселье (которое у самых маленьких было неподдельным, а дети постарше им подыгрывали). Первую минуту, впрочем, этикетом полагалось ёлку молча созерцать, запечатлевая её образ в душе на будущие годы, и лишь потом бросаться прыгать и скакать. Затем взрослые по команде уходили, и начиналось интимное общение детей с ёлкой – ею любовались, разворачивали и рассматривали свои и чужие подарки, обрывали с ветвей фонарики и хлопушки, примеряли на себя шёлковые ленточки, которыми всё это к ним крепилось, жгли бенгальские огни.

          В конце праздника наступала, так сказать, «психическая разрядка». Доведённые до крайне восторженного состояния дети, принимались, по тогдашнему выражению, «рушить (или щипать) ёлку», причём при этом старались причинить деревцу максимальный вред. Дети срывались с елки все игрушки, сбивались свечи, обрывались все ветки, до которых могли дотянуться и обломать, которые хватало детских сил, пока, наконец, в зал не приглашался лакей с топором, который прямо на паркетах разрубал ствол на части и тут же совал их в камин. Случались при этом и пожары от не затушенных свечек, огонь подхватывал детские платьица, а вместе с ними второпях и в панике поломанные и перепутанные игрушки. Но таковы были в то время правила игры. Порою, как в доме князей Юсуповых, праздник кончался традиционной потасовкой, в которой старшим, раз в году, разрешалось даже отлупить малышей. Произведения классической русской литературы второй половины XIX в. – и это не считая «святочного» рассказа – полны описаниями ёлочных сцен – порою, как в семье Достоевских, дети столь напрягались от ожидания праздника, что заболевали нервными расстройствами. «Странная болезнь» лечилась запросто – пробный допуск чересчур чувствительных детишек к ёлкам в таких семьях производился на сутки раньше урочного срока.

          Со временем в аристократических семьях выработался своеобразный кодекс новогоднего поведения: родители присутствовали при ёлочном празднике, принадлежавшем детям, но на почтительном расстоянии, и не вмешиваясь в него. Но если дети, игнорируя саму тщательно и с любовью украшенную ёлку, тотчас же бросались к подаркам, то в семье считали, что «праздник не получился». Детишек постарше буквально заставляли веселиться подобно малышам – так что предновогодние наставления родителей - самодуров даже сделались предметами насмешек юмористов: «Ну, вот и ёлка! Вы теперь должны как следует веселиться, чтобы не зря были затрачены деньги на ёлку. А если не будете искренне веселиться – всех выдеру! Так и знайте!». Где позволяли условия, от небольшой ёлочки, которую первоначально доставляли от кондитерской на извозчике, переходили к вырубке и украшению громадных дерев, подпиравших сучьями потолки зал, доставлять которые вовнутрь приходилось через окна. Игрушки с 1850-х годов тоже научились делать стеклянные, очень толстые, специально на ёлку. Вешались они конечно, выше детского доступа, и использовались из года в год.

          В 1860-е годы, из маленькой сделавшись огромной, ёлка в аристократических домах перемещается с журнального столика в центр залы, давая возможность детворе веселиться и водить хороводы уже не около, а вокруг ёлки, прятаться за ней и под её ветвями, петь немецкие ёлочные и русские святочные песенки. Если дети были слишком маленькие, то требовался взрослый организатор. Из частных домов инициатива перенималась благотворительными обществами – вот так на Руси появилась традиция общих ёлочных праздников с профессиональными затейниками, с подарками по билетикам и с сотнями детей.

Богатая ёлка становится предметом гордости родителей-снобов, и аристократические семьи соревнуются между собою за право зазвать чужих детей (и их родителей тоже) именно к себе – а не отправляться в гости самим. В результате этой своеобразной конкуренции ёлочные праздники, на которые ранее отводился один вечер, стали длиться два-три, а то и больше дней, тем более что в это время школьников и чиновников в присутствиях распускали на рождественские каникулы.

В это же время (1870-е годы), в немалой мере под влиянием западноевропейских литератур (всё те же Андерсен, Диккенс) распространяется расхожий сюжет о мальчике (девочке)-сиротке, наблюдающей с мороза за ёлкой, где веселятся дети избранных. Другим новшеством «эпохи Александровской гласности» стали особые «ёлки для взрослых», куда они приглашались без детей и до утра. Считается, что первая публичная ёлка по билетикам была устроена в 1852 году в петербургском Екатерингофском вокзале.

          Как всегда бывает, на тысячи ценителей и хвалителей всегда находится один ругатель. Одни журналисты нападали на ёлку за то, что это – «немецкая затея», другим не нравилось притворное детское веселье, третьи напоминали о новогодних пожарах. Были и сугубые практицисты, которым не нравились «бесполезные» лесные порубки, к последним, кстати, относились А.П.Чехов, Ф.Ф.Тютчев и И.А.Гончаров.

          К 1870-м годам недолгая история русского ёлочного праздника, как это бывает, изрядно подзабылась – и стало казаться, что он был вечно. «Нива» за 1899 г. публикует картину на тему празднования святок сто лет назад, в 1799 г. – на которой мы видим украшенную ёлку (чего быть никак не могло). Детские писатели и журналисты предпринимают попытки увязать ёлочный праздник с русской народной культурой, вводя образ лесного человечка, якобы дарящего деткам за послушание ото всех обитателей леса ёлку. В стихотворении В.А.Соллогуба 1872 года он именуется Бабушкой-Зимой, у других писателей и поэтов – Добрым Старичком, Старичком-Кулачком, Ёлкичем, Морозом, Дедом Морозом и пр. Педагогами и писателями второй половины XIX в. был придуман целый отряд «ёлочных» персонажей во главе с Дедом Морозом, Снегурочкой, Бабушкой-Зимой, Метелицей, Снежинками, Старым и Новым Годами и т.д. Про них писались стихи и песенки, печатавшиеся в детских журналах и журнальчиках, их заставляли разучивать малышей. Рассказы о ёлке, о зверушках, о сиротке, выгнанной в лес за ёлкой и замёрзшей там (адаптированной для советских детей в сказке «Двенадцать месяцев» С.Я.Маршака) сделались общим местом дореволюционной детской литературы, порою страдая избыточной слащавостью и назидательностью и бесконечно повторяясь. 

Дед Мороз и все, все, все…

          Считается, что первым Деда Мороза (Мороза Ивановича) ввёл в русскую литературу В.Ф.Одоевский в сказке «Мороз Иванович» из сборника «Сказки дедушки Иринея». Образ этот, несомненно, фольклорный, но от канонического Деда Мороза он очень далёк – старик показан им весною, когда ему становится жарко и он должен уйти. Двоих девочек – Рукодельницу и Ленивицу, пожаловавших к нему в гости, он одаривает – одну горстью серебряных пятачков, другую – ледышкой. Гораздо большее влияние на формирование канона оказала поэма Некрасова «Мороз-красный нос» (1863 год), десятилетиями изучавшаяся в школе. В ней Дед Мороз показан суровой силой природы, лесным воеводой-самодуром, обладающим неограниченной властью над лесом и над людьми, любителем леденить мозг и вымораживать кровь в жилах покойников под землёй. От 1880-х годов мы имеем несколько свидетельств, когда под ёлки ставили игрушечного старичка с мешком подарков и ёлкой за плечами – или же в такого старичка переряживали добровольца из детей. Дореволюционные артели наладили производство стариков-Морозов из гипса, которых полагалось поставить под ёлку рядом с грудой подарков, чтобы дети не забывали, КТО «на самом деле» принёс им всё это великолепие. Как правило, куклой-Морозом детишкам играть не позволяли, а убирали его вместе с игрушками до следующего года – и это вселяло в детские сердца доверие и почтение к этому персонажу. Помогло формированию этого образа также идентичность западноевропейскому Санта Клаусу (св. Николаю), отдельные внешние атрибуты которого (белая седая борода, крытая красным сукном шуба, красный колпак с белой опушкой) позаимствовал в послевоенные годы уже советский Дед Мороз. Ныне на сближение образов активно играет китайская игрушечная промышленность, поставляющая нам Санта-Клаусиков размером  с ладошку под видом Дедов-Морозиков. Главным внешним признаком китайско-американского Санта Клауса являются его пудовые армейские башмаки и штаны, тогда как русский Дед Мороз носит шубу до полу и валенок его совсем не видно (и кукла тем самым получается устойчивее).

          История Снегурочки основывается на русской народной сказке, воспевающей победу весны над зимой. Однако, популярность этот образ получил не столько благодаря фольклористу А.Ф. Афанасьеву, упражнявшемуся в 1867 году в его мифологических истолкованиях (учёные упражнения этнографов до революции читал лишь узкий круг интеллигенции), и не его литературному обработчику Г.П. Данилевскому, а пьесе «Снегурочка» А.Н. Островского, впервые поставленной в 1873 году. Через девять лет после этого Н.А. Римский-Корсаков на её основе написал оперу. И все же, истинными популяризаторами образа Снежной Девочки являются поэты-символисты, в первую очередь стихотворение «Снегурка» К.М.Фофанова (1893 года), а также снежный лик Прекрасной Дамы в блоковском сборнике 1900 года. В 1900-1910-е годы многочисленные Снегурки фигурируют в рождественских сказках, стишках и святочных рассказах; тогда же была написана картина В.М. Васнецова «Снегурочка». И всё же канонизация этого образа имела место лишь в конце 1930-х годов, когда главному волшебнику молодой советской страны - Деду Морозу понадобилась помощница, на роль которой удачно подошла Снегурочка, известная по вышеуказанным музыкальным, литературным и живописным произведениям. В начале 1937 года Дед Мороз и Снегурочка рука об руку появились на «Кремлёвской ёлке».

«Знакомьтесь, наш Дед Мороз!»

Это далеко неполный рассказ о традициях празднования Нового года в России. Главным периодом его всенародной популярности стало советское время, когда Новогодняя ёлка несла радость праздника всем, без исключения, детям, а Дед Мороз приобрел статус живого символа счастливого советского детства.

Дед Мороз активно участвовал в жизни Советской страны. Во время Великой Отечественной войны, получив воинское звание, он вместе с бойцами Красной армии сражался против немецко-фашистских захватчиков, а потом активно помогал восстанавливать страну, ведь он был главным волшебником.

Обо всём этом Вы сможете узнать на новой новогодней выставке в Дальнеконстантиновском краеведческом музее, которая так и называется: «Знакомьтесь, наш Дед Мороз!».

Выставка начнёт свою работу с 25 декабря 2025 года. Подробную информацию можно будет узнать по телефону музея: 8 (83168)5-13-62 или на сайте «Управления Культуры» Дальнеконстантиновского муниципального округа.

Заведующая Центра традиционной культуры "Константиново поле" Ольга Гальцева